Главная
Раздел

Юлия ВОЛГИНА

В НОВЫЙ ДЕНЬ - С ДОБРОМ В СЕРДЦЕ !

Судьба… Строгое сухое слово. Судьба страны, народа, одного человека… Звено за звеном тянется цепь горьких уроков и нечаянных радостей, маленьких бед и огромных потерь, ярких побед и счастливых мгновений. Судьба… Шепот теней прошлого и туманный свет будущего. И ледяное дыхание отчаяния, и упрямый огонек надежды, и темная глубина боли, и мягкое тепло истинной любви. И никогда не прекращающееся, вечное противостояние добра злу… Все это можно увидеть во взгляде человека, которому довелось прожить долгую нелегкую жизнь. И хочется понять: как же человеческая душа смогла достойно выдержать все, что выпало на ее земной век?
Глядя на человека почтенного возраста, слушая его воспоминания об испытаниях, выпавших на долю нашей страны в сумасшедшем двадцатом веке, задаешься вопросом: как он сумел все пережить и при этом не озлобиться, не замкнуться в себе, не утратить способности верить – в правду, в людей, в свои силы..?


В небольшом кубанском городке Усть-Лабинске, в обычном Доме-интернате для престарелых и инвалидов живет однофамилица нынешнего президента России, Варвара Семеновна Медведева. Каждое утро восемьдесят третьего года своей жизни она начинает с водных процедур. А потом идет проведать других жильцов интерната, чтобы быть в курсе: кто сегодня в каком настроении, как самочувствие соседей, везде ли порядок, нет ли конфликтов?
В общем, Варвара Семеновна ощущает себя ответственной за обеспечение здоровой атмосферы в непростом коллективе, органической частью которого она себя ощущает.
– Меня врач наш по утрам спрашивает, – с гордостью рассказывает она:
– Ну как, Вы обход сделали?
И я ему «докладываю»: у кого все в порядке, а у кого – нет. Он говорит:
– Спасибо за информацию. Но я вам так работать запрещаю, поберегите себя!
Всегда бодрая, аккуратная, собранная, с прямой спиной и высоко поднятой головой, Варвара Семеновна никогда не останется без дела. В библиотеке она выбирает литературу научного характера – необходимо повышать уровень самообразования. Искусно вяжет крючком – салфетки, скатерти, шали – ведь так приятно подарить еще кому-то милое кружевное чудо! Во всех мероприятиях Дома-интерната она – активнейшая участница, ни одно собрание Совета ветеранов без нее не проходит. Помочь медперсоналу в налаживании контакта с особо сложными личностями интернатского сообщества – всегда готова. Да и просто поднять настроение приунывшему ближнему – должен же этим кто-то заниматься!
Как у этой женщины на все находятся силы и терпение? Какой была ее жизнь раньше? Почему сейчас она живет здесь?

Москва

– Между прочим, я – бывшая москвичка, – с улыбкой говорит Варвара Семеновна. – Да-да. В школу пошла в Москве. В качестве юной спортсменки еще до войны успела принять участие в параде на Красной площади. Кто знает, как бы все сложилась, будь тогда мирная стабильная жизнь…
В школе я училась с удовольствием, очень любила математику. Я и двое моих одноклассников «шли» по математике на полгода вперед всего остального класса. Преподаватель даже доверяла мне, пятикласснице, вести уроки математики в моем классе, когда получались накладки в расписании. Ставила цели и задачи урока, и я вместо нее преподавала математику классу из 42 человек. И они иной раз лучше, чем учителя, меня понимали, по словам самих ребят. Математика мне всегда очень нравилась, я любую теорему и сейчас докажу.
В спорт я пришла в начальных классах. Занималась гимнастикой в детской спортивной школе. Художественной гимнастики тогда у нас еще не было. Работали на снарядах, турнике, брусьях, кольцах. Так вот посчастливилось мне стать участницей парада на Красной площади в 1940 году. И на следующий год мы тоже к параду готовились, но началась война. Я жила тогда в Москворецком районе: Волхонка, Северное Чертаново, село Зюзино – этих районов в Москве давно уже нет. На соревнованиях я «десяточки» получала и мечтала пойти в физкультурный техникум. Переживала: поступлю ли, – ведь я была дочерью «врага народа» – папу в 37-м репрессировали. Но нам говорили, что дети за родителей не отвечают.
Мой папа был «стахановцем», отличным кровельщиком высотных зданий. Мы жили в поселке Сталина, в «стахановском» бараке. В одном бараке селили по три-четыре семьи. Родители – с утра до вечера на работе. Мы – три сестры – спали на одной койке, как-то помещались. Конечно, грязь, практически нищета. Но и такому жилью мы были рады – когда «забрали» папу, нас могли оттуда выселить.
До сих пор помню, что папу арестовали, как врага народа, 5 декабря 1937 года. Папа с моей 7-летней сестренкой пошли на парад. На улице их остановили двое в форме, попросили пройти с ними. Через несколько часов к маме пришли и сказали: « Заберите ребенка из отделения милиции, ваш муж арестован». На следующий день мама, тогда уже беременная на большом сроке, ходила что-нибудь узнать о папе. Ей отдали папину окровавленную одежду, сказали, что его допрашивают. В следующий раз маме сообщили, что ее мужа перевели на Петровку 38 и передали его записку: «Маша, береги детей. Обо мне не беспокойся». Мама ездила и туда. Узнала, что муж осужден без права переписки на 10 лет по статье за агитацию. И все. Больше папу мы никогда не видели и ничего о нем не смогли выяснить... И во многих семьях было так же. В каждом классе почти у половины учеников отец или оба родителя были репрессированы. Даже через 26 лет после этого, уже в послевоенное время, на наши запросы о папе отвечали нам, что он «жив-здоров» и находится в отдаленных местах Советского Союза. И мы долгие годы все же надеялись, что это правда. А в 1962, когда реабилитировали, выяснилось, что ни в каком лагере он не был. Вероятно, его почти сразу же где-то расстреляли, так как в свидетельстве о смерти, которое нам выдали, дата смерти есть, а место – прочерк…
Так мама «на сносях» осталась одна с нами, тремя несовершеннолетними дочерьми. Как только у нас родился братик, маме объявили, что она обязана работать. Она устроилась на завод. Я тогда была в пятом классе, училась старательно, даже грамота «за отличную учебу» сохранилась. Но, поскольку нужно было кому-то нянчить младенца, я в школу ходить перестала: сидела дома с малышом.
Мама поработала пару месяцев и покалечилась: правую руку затянуло в станок и переломало всю кисть. Никакие профсоюзы, никто помощь тогда не предлагал. К нам приехали и сказали: « Ваша мама в больнице, с кем тут вы?» А мы – три девчонки и ребенок-грудничок – сами по себе. Братика у нас отобрали и увезли в больницу. Вскоре он там заболел и умер. Потом маму с рукой в гипсе выписали домой. Делать она ничего не могла, и ни пособий никаких, ничего ей не платили. Год мы голодали, выживали, как могли. Продержались только потому, что дедушка и мамин старший брат из Мичуринска стали помогать. Наконец мама руку «разработала» и взялась понемногу людям шить – она портнихой была. Вот так: где рубль заплатят, а где – три. Жить легче стало. Моей старшей сестре семнадцать лет исполнилось, мне – пятнадцать. Мы на завод пошли и вообще стали подрабатывать, где только можно.
И тут война началась. Завод переквалифицировали в военный. «Все для фронта!». Но нам сначала этого не говорили. И вообще, когда начались бомбежки, нам говорили, что это бомбят наши «учебные» самолеты. А это были уже фашисты.

Война

– В феврале сорок второго нас эвакуировали из Москвы. Мы поехали к маминым родственникам в Тамбовскую область. Там, недалеко от Мичуринска, в селе Степанищево, мы и поселились. Линия фронта приближалась. Наши войска несли большие потери, и было много раненых. У нас в Хоботовском районе стоял эвакогоспиталь легкораненых при действующей армии. Я пошла в этот госпиталь работать санитаркой. Таким образом, как потом оказалось, я стала «участником Великой Отечественной Войны». Я-то в течение 40 лет не считала себя участницей войны, потому что на фронте не воевала.
Когда наши войска немцев оттеснили, госпиталь свернули. Школы стали работать, и я пошла учиться в восьмой класс. Муж маминой сестры пришел с фронта без правой руки. До войны он был председателем совхоза под Мичуринском, туда же и вернулся на работу. Мою маму он устроил работать в пекарню. Я маме на работе помогала, когда сухари сушили для отправки на фронт. Так жили до самой Победы. Очень хорошо запомнилось, как я шла на работу, и на площади в рупор объявили, что война закончилась. Люди плакали от радости. Прямо на улице незнакомые прохожие друг друга со слезами обнимали, целовали…

Мир

– Возвращаться в Москву смысла не было, мы остались в Мичуринске. Правда, в 1946 году я поехала к дяде в Подмосковье, в город Пушкино. Там я обучилась и стала трудиться ткачихой на тонкосуконнной фабрике. На этой фабрике меня вскоре назначили секретарем комсомольской организации, даже комнатку крохотную выделили. Но через полтора года работы я все-таки вернулась домой, к маме и сестрам.
Жизнь не стала менее тяжелой, но была все-таки уже мирной. Мне очень хотелось вернуться в спорт, и я поступила в Тамбовский физкультурный техникум. Хотелось получить образование, диплом. Вступительные экзамены я сдала с легкостью, у меня ведь еще в школе разряд был. Меня сразу спросили: «Где вы занимались? Подготовка отличная!» Да я и сама потом видела, что большинство моих однокурсниц были вообще физически не подготовлены, а у меня и хореография, и техника движений поставлены. Но зато им родные из деревни привозили продукты: овощи, молоко… То есть они имели возможность достаточно хорошо питаться.
Был голодный 1946 год. Мы, спортсмены-студенты, жили в общежитии. Стипендию нам платили 180 рублей, а буханка хлеба на рынке стоила 200 рублей. Мы с подружкой подрабатывали по вечерам уборщицами в техникуме, за это получали еще 180 рублей в месяц. В столовой питание было очень скудное – рассольник на воде, да и тот жиденький. Силы от такой еды не прибавлялось нисколько, как же организму справляться с физическими нагрузками? Я это понимала, чувствовала, что слабею, мне уже и сальто сделать стало трудно. Родни в Тамбове у меня не было, помочь некому. В воскресенье уезжаю домой к маме – хоть хлеба с картошкой наемся. На проезд денег не требовалось, ездила на буферах, на подножках теплушек; тогда все так ездили – только что не на крышах поездов. Мама помочь мне была не в силах: у старшей сестры – ребенок маленький, младшая – школьница. В конце концов, я решила вернуться в Мичуринск, чтобы пойти работать на завод. Полгода проучилась, и пришлось бросить учебу и мечты о спорте. Так и не получила диплом. И потом в будущем мне часто приходилось без всяких дипломов обучаться какой-то новой работе. Но я всегда старалась и всегда работала в первую очередь над собой. Человек должен на протяжении всей жизни учиться чему-то новому…

Грузия

– В то время с работой везде было плохо, трудно куда-нибудь устроиться, ведь промышленность, предприятия еще не успели восстановить. Многие уезжали работать по так называемому «оргнабору». В Мичуринске как раз шла вербовка на Южный Сахалин – на рыбный промысел и в Грузию – на строительные работы. Мы с сестрой отправились в Грузию в числе других людей – 250 семей поехали туда из Тамбовской области. Так в январе 1950 года я попала на прекрасную грузинскую землю, где мне предстояло прожить больше сорока лет. Позднее я перевезла туда маму, и сестры там обосновались, обзавелись семьями.
Начинала я простой рабочей на стройке, но скоро стала бригадиром. Бетонировали огромные площади, по двадцать машин цемента в день через нас проходило. Мы восстанавливали Рустави, прославленный промышленный город. Практически заново его отстроили, пять огромных заводов. Да сколько еще всего из руин подняли!
Через год срок вербовки закончился, но в Рустави были работа и жилье, и я уже познакомилась с будущим мужем. Мне было двадцать пять лет, а он старше на три года. Когда мы расписались, получили квартиру. Мой Вова был разведен, но всегда отправлял деньги своему ребенку, который остался с матерью. Прошло около года после нашего бракосочетания, когда бывшая жена Вовы дала телеграмму: «Приезжай, забери сына». Оказалось, она с новым мужем собралась ехать на вольное поселение в Алтайский край. Маленькому Вове было шесть лет, мы забрали его к себе в Рустави и воспитали сами. Помню, примерно через год Вова впервые назвал меня мамой, мне это было очень приятно. Он даже стал хвалиться всем, что я – его мама, и многие наши знакомые сначала были в недоумении: откуда вдруг взялся у меня такой большой сын? А через три года я родила дочь Наташу. Но это ничего не изменило – я, как и прежде, очень старалась быть хорошей мачехой. Так мы и вырастили детей. Вова ушел в армию, потом поступил в Харьковскую авиационную академию и стал военнослужащим. Я всегда ездила к нему туда, когда он уже женился и сам стал отцом двоих деток. И всегда очень им гордилась и чувствовала себя любимой мамой. Правда сейчас мы почти потеряли связь из-за того, что такой кошмар творится на Украине.
Мой муж умер рано, в 49 лет. У него был рак поджелудочной железы, не говоря про другие проблемы со здоровьем, ведь в войну он был узником концлагеря строгого режима. Он скончался, когда дочке не было еще и восемнадцати лет. Вот уже тридцать шесть лет я вдова. Больше замужем не была, и вообще с мужчинами уже не «сходилась» – жила для сына и дочери. Они мне дороже всего не свете. А всю мужскую работу я и сама могу неплохо делать: и строгать, и пилить, и гвозди забивать, и штукатурить – всему научилась еще в молодости, когда работала по вербовке.
Так мы и жили в Грузии. У меня и старшей сестры уже были замечательные квартиры, работа на руководящих должностях. Я переквалифицировалась на бухгалтера, долго работала по этой специальности. Работу и специальность меняла, когда было нужно. Если приходилось откуда-то увольняться, шла на любую другую работу. У меня в трудовой книжке записано пятнадцать профессий. Есть и ткачиха, и табельщик, и нарядчик, и кладовщик, и кассир, и бухгалтер и так далее. В Проектно-конструкторском институте автомат-промышленности работала инженером технического снабжения. На Руставском заводе химического волокна была аппаратчиком полимеризации, а потом стала экспедитором: сопровождала ценные химические грузы, ездила много – полстраны исколесила, когда дети были уже взрослыми. Машинистом компрессора устроилась на Гачианскую кислородно-наполнительную станцию, освоила порядок работы аппаратчицей на огромной шестиэтажной компрессорной установке. И на пенсии много работала. Новой работы никогда не боялась: главное – суметь быстро перестроиться, переключить себя на новый лад.
В общем, жилось в Грузии прекрасно. Мы, русские люди, тогда везде были в почете. Все было на русском языке. Я даже помню, как мой начальник-грузин на совещании говорил: «Уважаемые товарищи, вы знаете, что у нас присутствует русский человек, поэтому совещание будем проводить на русском языке». Муж мой был республиканским судьей по футболу, в совершенстве владел грузинским языком. Я по-грузински понимаю, правда немного. И поскольку мы долго там жили, постепенно переняли все обычаи грузинские, и даже еду готовили по-грузински.
О грузинском народе могу сказать только самые теплые слова. Русские, азербайджанцы, грузины, армяне – мы все тогда жили одной семьей. Моя старшая сестра вышла замуж за грузина, ее и мои дети и внуки тоже знали грузинский язык. В детском садике малыши понимали и армянский, и грузинский, и азербайджанский языки. Сами грузины – превосходные друзья! Уважают, никогда не оставляют в беде, первыми приходят на помощь. Мы никогда не предполагали, что будем вынуждены оттуда уехать.

Другая жизнь

– Конечно, для нас это был шок – когда началась вся эта политика 1991 года: пришел к власти Гамсахурдиа, и мы вдруг услышали, что русские – «оккупанты». И жизнь наша изменилась буквально в течение месяца. В народе пошел клич «Грузия – для грузин!». Ввели запрет на русский язык. Начальник моей дочери пришел к ней и сказал: «Наташа! И я, и жена моя когда-то в Ленинграде выучились, мы к вам очень хорошо относимся, очень вас уважаем. Но мне придется Вас уволить. Мы поможем, дадим контейнер, машину, только поскорей уезжайте отсюда! Потому что ко мне уже приходят и за горло «хватают»: до каких пор у меня русские будут на руководящих должностях, что, мол, «своих» недостаточно?». В Рустави нельзя было задерживаться: действительно, уже практически хватали за горло и дочь, и внуков моих, угрожали. Так мы и покинули Грузию.
И не зря. Ведь там сейчас такое творится, что страшно и обидно за грузинский народ.
Мы с семьей дочери переехали на Кубань в июне 1991 года, как вынужденные переселенцы. Сын со своей семьей остался жить на Украине. В Грузии осталась моя родная сестра с семьей. Там же похоронены моя мама и муж…
Выезжали поспешно, так что здесь приобрели жилье «на первый случай», куда хоть вещи перевезти. Я купила хату с земельным участком в селе Конаково Успенского района. Дочь с семьей поселилась в станице Северской.
Я помню, как муж всегда говорил свекрови обо мне: «Мама, она же выросла в московских «асфальтах», она и цыпленка в руки взять боится…». Конечно, после жизни в огромном благоустроенном Рустави было нелегко освоить этот новый для нас «сельскохозяйственный» быт. Пришлось мне в свои шестьдесят пять научиться и с цыплятами, и с наседками управляться, и познавать, как землю обрабатывать, чтобы свой урожай вырастить. Но я смогла перестроиться. «Чему только в жизни не обучалась! - думаю, - значит, и этому научусь!». Я не стеснялась – если что не умела делать, шла к соседке и просила: «Покажи!» Так постепенно стала я кубанской женщиной. Привыкла к новым людям. Люди здесь, конечно, совершенно другие, во всем большое отличие от Грузии. Но я со временем нашла общий язык с соседями, усвоила их обычаи. Теперь вот и кубанские песни пою, могу и поругаться «по-кубански», если надо. Такова жизнь!

Дом - интернат

– Хату, в которой я жила, затапливало. В конце концов, я ее продала и переехала к дочери в Северскую. Но у них дом тоже старенький, построенный чуть ли не до революции, постепенно разрушался. Они начали «достраиваться». Сейчас у них там идет стройка, им самим не развернуться, и мне там ютиться фактически негде. Вот я и решила на какое-то время уехать в Дом-интернат. Живу теперь здесь, в отдельной комнате, со всеми удобствами, и врач всегда рядом.
Так как всю жизнь я была весьма активным человеком, здесь сразу же себя почувствовала, как рыба в воде. Даже точечный массаж многим делать начала, он ведь очень помогает поддержать здоровье.
Я читала много материалов по психологии, могу правильно настроить и себя, и другого человека. Поэтому и делаю регулярно в нашем интернате «обход», как врач. Вот вижу: постоянно плачет у нас одна женщина. Спросила ее, в чем дело? А она когда-то в прошлом сидела в тюрьме. За что, я не знаю. И вот она мне говорит: « Меня оскорбляют, называют «тюремщицей». Я узнала, кто это делает, и сказала им: «Девочки, давайте-ка помолчим. От сумы и от тюрьмы никто не застрахован. Мы понятия не имеем, что завтра может случиться с нами. Кто вам дал право над человеком издеваться? Чтобы я этого больше не слышала. Еще раз такое повторите, вызовем вас на КБК и за ворота отправим».
Это у нас культурно-бытовая комиссия. Мы туда вызываем, кого следует. Председательствует у нас мужчина-инвалид, который раньше работал юристом. За сплетни, нецензурщину и тому подобное мы на заседании комиссии делаем выговоры тем, кто сквернословит, конфликтует постоянно. Я в делах комиссии активно участвую, так как я в курсе всех настроений, событий, проблем в нашем коллективе.
Я председатель Совета ветеранов войны. Не могу быть неактивной. Я еще в московской школе была председателем Совета ученического комитета, который имел решающий голос даже на педсовете преподавателей. Поэтому для меня это долг – оказать кому-либо посильную помощь, хотя бы моральную поддержку дать нуждающемуся в ней человеку. А таких людей тут достаточно. И они ко мне идут, знают, что я никого не обижу, ни от кого не отвернусь.
Приболела было немного, лежала в больничном отделении. Приходит ко мне одна из наших участниц войны и говорит: «Валя (меня здесь так называют), там в коридоре очередь стоит – в Мавзолей легче пройти, чем к тебе. Вот сейчас моя очередь придет, тогда зайду, поговорим». А я по-другому не могу. Когда в Конаково жила, как-то напротив загорелся дом. Я бегала, воду носила, тушила пожар, как могла, пока пожарные ехали, а куча народа просто стояли и смотрели, когда можно было ведра схватить и помогать огонь заливать. Я такого не понимаю.
Так вот и живу. Со всеми стараюсь быть в добрых отношениях. Правда, мужчин к себе на пушечный выстрел не подпускаю. Желающие дружить всегда находятся, куда бы ни поехала – в госпиталь, в санаторий – но мне этого не нужно. Семья у меня есть – 8 человек: дети, внуки и правнуки. Это мой смысл жизни. Я живу для них. Пенсию получаю хорошую и всегда им помогаю. У меня ведь уже и внучки давно замужем. Со всеми тремя зятьями у меня прекрасные отношения. Я себя ощущаю во главе семьи - за всех чувствую ответственность, стараюсь со всеми контакт находить, чтобы в наших семейных отношениях был порядок. Звоню им почти каждый день; что у них и как, я всегда в курсе. Часто навещать меня я им не разрешаю. А зачем лишние хлопоты? Когда они достроят дом, я к ним вернусь, если захочу этого сама. А может, и не захочу. Посмотрим. Это моя точка зрения, решать за меня никто не будет. А пока живу я здесь просто прекрасно. Всем стараюсь поднимать настроение и медперсоналу помогаю с удовольствием.
Здоровье… ну что о нем говорить? Обычные болячки, как у всех в моем возрасте. Я еще и «чернобыльская» больная. Так получилось, что весной 1986 года я гостила в Смоленской области, где тогда жила семья моей дочери. Наташа моя и зять как раз ездили в Минск, когда случился взрыв на Чернобыльской АЭС. А помимо самого Чернобыля, радиация распространилась на огромные территории окружающих регионов. И ту область тоже хорошо «прихватило». Я тогда забрала внуков в Рустави, а потом и дети мои к нам приехали. Вскоре у меня на спине появилось пятно на коже напротив сердца. Сначала врачи меня только наблюдали, но ухудшения самочувствия не было. А через шестнадцать лет пятно начало кровоточить, сказали, что это – опухоль мягких тканей. Прооперировали. Через два года появилась опухоль на языке, и точно так же стала кровоточить. И пришлось делать операцию уже на языке. Ничего, пережила. За здоровьем стараюсь следить. Делаю водные процедуры несколько раз в день, точечный массаж. Все предписания врача выполняю, чтобы своим самочувствием не создавать никому лишних проблем.

Мысли

– Я во сне «летаю» до сих пор – на кольцах работаю. Так и осталась в душе спортсменкой. Каждое упражнение, каждое движение помню. Может быть, поэтому всегда старалась, чтобы мои дети и внуки имели возможность заниматься любимым делом, всесторонне развиваться. Я думаю, в наше время родители просто обязаны дать ребенку возможность заниматься творчеством, музыкой, танцами, спортом. И ребенок должен видеть, что родителям интересно знать, как он живет, чем дышит! Надо больше с ним разговаривать, узнавать, о чем он думает. И меньше наказывать! Я на своих детей не повышала голос никогда. Наказывал отец, когда это уже требовалось. А я считала, что не надо наказывать, тем более жестоко, ведь ребенок от этого только озлобится. Лучше выслушать, спокойно поговорить, понять, почему он неправильно поступил. И не судить строго, ведь все мы ошибаемся. Ничего страшного, ошибся, обжегся, но это осталось в прошлом. Надо жить дальше!
Надо делать добро. Не смотреть на других, а самому быть добрым, отзывчивым человеком. Когда при мне начинает кто-то на всех жаловаться, я спрашиваю: «Как же так – все плохие, а ты что, хороший? А что же ты сделал хорошего для своих детей, семьи, для окружающих, для своей страны? Что ты сделал полезного хотя бы для сохранения своего здоровья? Кто тебя заставил быть таким больным и несчастным?».
В новый день надо идти без обид. Прощать и не помнить зла. Как Христос говорил: «Пусть бросит в нее камень тот, кто не имеет никакого греха». А кто из нас не грешен? Поэтому только добром надо все побеждать. И не отчаиваться! Судьба-то есть, но и от самого человека зависит, как его судьба сложится. Что бы ни было вчера, а завтра будет новый день…

Фото к материалу


В.С.Медведева. Послевоенное фото


С приемным сыном Вовой


С сыном и свекровью


Грузинский период жизни


В.С.Медведева


Прогулка во дворе интерната

Главная
Раздел

Rambler's Top100