Главная
Раздел

 



Сергей ПУЗАНОВ

ДОЖИТЬ ДО РАССВЕТА
(маленькая трагическая повесть)

Прошлое возвращается

 «Наваждение. Чертовщина какая-то! Неужели Пашка мог такое?..» – мысли в голове Алексея путались, метались пчелиным роем и куда-то исчезали, оставляя его наедине с пустотой и безысходностью.

– Витя, я так не смогу ее увидеть. Остановись возле «Весты».

– Леша, ты чего? Может, не надо? 

– Надо, Витя, надо. Они, суки, меня убили. А ее, тварь, я сам порешу. Мне уже все равно жизни не будет. Останови, сказал!

Виктор подкатил к стоянке возле магазина.

    Алексей бросил открытой дверцу «десятки» и нырнул за зеркальную дверь универсама. Через три-четыре минуты почти упал на сиденье с фирменным желтым пакетом в руке.

– Поехали!

Вытащил бутылку «Посольской», разорвал упаковку крабовых палочек и со злостью крутанул золотистую пробку. Из горла «засадил за воротник» половину «белой» и зажевал почти безвкусной прессованной массой. Хрень сущая!

– Успеваем?

– Успеваем, Леха. Там не торопятся. Может, еще ждать придется. Ты сразу всю не оприходуй – у тебя еще день и бессонная ночь впереди. Держись, братан. Ты же после Афгана не сломался. Многие сломались, а ты нет. Придется пережить и это.

– Витек, Афган – это другое. Груз двести. А тут… Маринка… Маринка – груз двести. Не на войне. Дома. Груз двести… Бред!

Алексей снова хлебанул из горла.

Нахлынуло. Накатило, как песчаная буря…

Каменистый склон. Изодранные колени. Спасительный валун. Дождаться, пока совсем стемнеет, и соскользнуть ниже.
За вырвавшимся из простреленной руки автоматом. Вспышка правее. Стасик.… Ну вот, осталось восемь… Духи на прямое боестолкновение не лезут. Очевидно, хотят взять на измор,
на нервы. Используя ошибки, «выщелкивать» по одному, по два. Помощи сейчас уже ждать неоткуда. Остается только продержаться до утра. Дожить до рассвета. А там придет помощь. Обязательно придет. Свалится с неба, как бывало не раз.

Пуля прошла навылет, не задев крупные сосуды. Сильного кровотечения нет. И боль тоже терпимая. Главное – не уснуть.
И перетерпеть желание закурить. Огонек в темноте – подарок для снайпера. Вот это уж черта с два! Жизнь дороже.

Время будто остановилось. Или превратилось в прокаленный за день гравий. Камешек – чуткое забытье, камешек – скольжение взгляда по неровной кайме холма. Падающая звезда прочертила дымный след. Прошуршала мелкая крошка: может, змея вылезла из-под камня по своим ночным делам? Ждать. Только ждать.
И обязательно дожить до рассвета!

Алексей снова приложил к пересохшим губам горлышко бутылки. Обжигающий глоток. Машинально сунул в рот «резинку» крабовой палочки.

Он еще не вернулся с того каменистого склона…

Всем телом вздрогнул от рокота. Со стороны светлеющего востока заходят пятнистые вертушки. Первый «крокодил» резко клюет носом и с шипением швыряет дымную стрелу эрэса. Вторую. Третью. Сплошной грохот. Гарь. Стена пыли, оседающая вниз, как в замедленном кино. Камуфлированные стальные туши хищно оскаливаются крупнокалиберным огнем и белыми молниями реактивных снарядов рвут на куски духов, притаившихся за косой линией каменного горизонта.

Взрыв. Голова гудит, как литой колокол. И этот, становящийся мерным гул, уносит ватное тело Алексея в какую-то гигантскую черную воронку.

Голос. Непонятно – с того, или с этого света:

– Живой! Тащите к машине!  

Кто-то толкает его в плечо.

– Леха! Приехали. Давай, приходи в себя.

Прозектор морга записывает в журнал данные из паспорта. Калугин Алексей Николаевич. Год, число, месяц рождения… Выдан,… Зарегистрирован… Жена – Калугина Марина Анатольевна…

Входит сестра в каком-то несвежем халате с буроватыми мазками ниже кармана:

– Готово, Игорь Петрович, можно выдавать.

– Вы там все это…аккуратно? 

– Конечно, Игорь Петрович. Все, как надо.

Пожилой патологоанатом поднимается из-за стола, кладет руку на плечо Алексея.

– Давайте выйдем, покурим.

В крытом дворике анатомички Виктор, Алексей и седой доктор закуривают. Игорь Петрович отводит Алексея чуть в сторонку и, будто виновато, говорит:

– Алексей Николаевич, я, конечно, понимаю, что Марина – близкий вам человек, но кое-что я все же обязан вам сказать. Ее матери я этого не смог.… Ну, в общем, постарайтесь, чтобы как можно меньше тряски, ухабов там…

Доктор глубоко затянулся дымом сигареты, чуть помедлил.

– У Марины сломаны все ребра. И вообще…лучше бы гроб закрыть здесь. Решать, конечно, вам, но я бы советовал…

Калугин отрицательно мотнул головой:

– Не надо. Я – сильный. Выдержу.  

– Вы – да. Но… мать… родственники… Лучше – в закрытом…

Алексей проговорил с настойчивой решимостью:

– Не надо! Пусть видит свет. Пусть видит свет после страшной ночи.  

Игорь Петрович хотел, было сказать: «Она уже ничего не видит. Она не могла видеть и в минуту своей смерти…», но осекся. Лучше не говорить лишнего. Сказал только дежурное «крепитесь». Потянув на себя ручку обитой железом двери морга, добавил:

– Бог за все воздаст.

Прерванная командировка 

Алексей с Мариной жили вместе три года. Это, если считать календарные… Выбросить месяцы разлук – и того меньше. Калугин работал на оборонном предприятии  в должности ведущего инженера и его часто командировали на другие «почтовые ящики». По номерам этих самых «ящиков» можно было изучать географию страны.

Своего угла у молодой семьи не было. Жили у деда. Дед Алексея, бывший фронтовик, в Маринке души не чаял. И та отвечала Степану Егоровичу взаимностью. В доме всегда держала чистоту и порядок, обихаживала старика, готовила ему еду. Когда Степан Егорович, бывало, с пенсии «заходил в штопор», не отказывалась сбегать в магазин за водочкой. Да и сама разделяла со стариком трапезу с «беленькой». Алексей этого не поощрял, конечно. Сам не увлекался и выпивки жены с дедом не одобрял. Но частые командировки настроили его на смирение: лучше уж пусть выпивает с дедом, чем на сторону поглядывает.

Мать Алексея – Вера Степановна – всегда считала себя женщиной самодостаточной, независимой. Она сама присвоила себе право бесцеремонно вмешиваться в жизнь своих детей и решать все за них. Никак не могла смириться с личным выбором старшего, Алексея. Ей почему-то казалось, что Марина сыну не пара, что он достоин чего-то большего. «Марина – твоя ошибка – говорила Вера Степановна Алексею. – Поумнеешь – поймешь». Зная несносный характер матери, Алексей старался просто не вступать с ней в споры на болезненную для него тему. Бывало, иногда, взрывался.… Это, если уж доведет «до белого каления» своими поучениями. Тогда мог просто подолгу даже не разговаривать с матерью.

Младший брат Пашка – семнадцатилетний отморозок – результат и показатель «воспитания» самоуверенной матери-одиночки.
С пятнадцати лет, когда его вышибли из школы, только и делал, что слонялся по улицам с такими же придурками, да покуривал анашу по подворотням и кручам над Кубанью. Алексей пару-тройку раз отволожил сопляка, но без особого толку.

– Тебя воспитают армия, тюрьма  или могила – сказал он  брату. –  Мне под горячую руку не попадайся – зашибу ненароком! 

Пашка старался не попадаться. Когда старший брат возвращался из очередной командировки, Пашка пропадал у дружков подальше от дома. Околачивался где-то «на Шанхае» или «на Дубинке». Мамаша трогательной заботы о том, где есть младший отпрыск, не проявляла. Алексею это было с некоторых пор вообще «по барабану».

Он любил Маринку. И каждое возвращение домой было для него праздником.

Каждое, кроме этого.

Шеф отозвал Алексея из командировки по телефону. В срочном порядке и безо всяких объяснений. Туманно сказал, что он нужен «на фирме». Чтобы явился без промедления. Первым же авиарейсом. В душе возникло какое-то недоброе предчувствие. Но оно было совсем неясным. Может «зарубили» новый проект, на который они все возлагали большие надежды? Как обычно, «из-за недостатка финансирования». Или что-то другое? Вот эта неизвестность – хуже всего. Алексей позвонил в Агентство  компании «Авиалинии Кубани» и заказал билет на ближайший борт до Краснодара.

Страшная пятница  

В пятницу 13 августа в третьем часу пополудни почтальонша Татьяна принесла Степану Егоровичу пенсию. Старик по обыкновению дал девушке два червонца «на мороженое», отложил сотенную бумажку отдельно в нагрудный карман рубахи и поспешил в дом. В своей комнате припрятал остальные деньги в старинном комоде, вышел во двор. Марина стояла под деревом на приусадебном участке и с аппетитом уплетала сочное яблоко. Степан Егорович подозвал ее к себе и выдал стольник.

– Давай живенько за пузырьком. На «копытные» возьми себе чего-нибудь вкусненького. Ты же сладкоежка. Только не задерживайся!

– Ладно, Егорович. Я только переоденусь. В домашнем халате – неудобно.

– Давай.

Присели на кухне. После третьей рюмки деда, как обычно, потянуло на воспоминания о военной молодости. Вспомнил фронтовую медсестру Зину, окопные будни в Сталинграде… Прослезился. Опрокинул четвертую,…  Марина слушала дедовы истории в сто первый раз. Уже так, вполуха. Приличия ради. Думала о своем, бабьем. А больше просто пила, чтобы не думать ни о чем.

Достали все нравоучениями да душещипательными разговорами. Вон мать, к примеру. Вся такая правильная, аж до тошноты.
В молодости – комсомольский секретарь. По великим стройкам коммунизма таежный гнус кормила. И толку что? До самой пенсии на работу опоздать за преступление считала, бегала – хоть часы по ней сверяй. А как вышла пенсионеркой за двери своей строительной шараги – кому нужна стала? Теперь шмотками на рынке торгует.
А все туда же… Воспитывает. В последнее время, правда, пореже. Кажется, даже отстраненно как-то себя поставила. Спросят соседки: «Таисия, как там твоя Маринка поживает?» – мать  на это просто отмахнется или вообще отрежет: «Я о ней говорить не хочу!». Как бы не измараться о непутевую дочь! В общем, «правильная»…  «Где уж нам уж!».  

В восьмом часу пришли Пашка с Покемоном. Почему и кто так назвал Пашкиного кореша – неизвестно. Покемон и все тут. На самом деле он –  Димка Загайнов, но в компашке, в которой отирался этот подросток, наверное, никто об этом и не помнил. Для них он – просто  Покемон.  

Пацаны принесли с собой литровую бутылку водки «Звезда Давида» и палку копченой колбасы.

Марина была уже довольно таки пьяненькой и появление «малолеток» в доме деда не восприняла, как событие из ряда вон… Алексей их бы просто выставил за калитку. Пашка, конечно же, знал об отношении матери к жене старшего брата. Да Пашке, собственно, по фигу все эти семейные коллизии. Его воспитывала улица.
А в Марине он видел в тот вечер просто собутыльницу. Не зря же нормальные люди считали Пашку и его корешей отморозками.

Все бражничали за столом достаточно долго. Около десяти дед уснул. В стельку пьяного старика уложили на диван в его комнате.

Покемон сбегал за самогоном. Продолжали кутить еще примерно час.

Марина была уже  на грани «отключки». Пашку растащило «заняться любовью» с женой старшего брата. Марина в довольно резкой форме попыталась образумить негодяя и выставить обоих недорослей вон из дома. Пашка хлебанул ещё полстакана и совсем обнаглел.

Вместе с Покемоном затащили пьяную Марину в хозпостройку.
В комнату, служившую одновременно мастерской и кладовкой. Марина послала Пашку в матерной форме… Это его разозлило и «завело» одновременно. Он ударил женщину с размаху в лицо. И та, не удержавшись на ногах,  упала на сваленную вдоль стены кучу сена, заготовленную в качестве подстилки для кроликов, которых они с дедом держали вот уже больше года.

Пашка остервенело срывал с Марины одежду. Она пыталась оказать сопротивление, но сил не хватало. Он еще пару раз ударил ее по лицу кулаком. Женщина потеряла сознание. Юнец, что называется, дорвался до тела.

Встал, натянул брюки и почти приказным тоном сказал Покемону:

– Давай теперь ты! С нее не убудет.

Покемон повторил «подвиг» корешка.

Потом оба ушли в дом и продолжили возлияние.

Марина пришла в себя, на ватных ногах выбралась из хозпостройки во двор и стала кричать «Помогите!», в надежде, что кто-то из соседей услышит и придет на помощь. Но на помощь ей никто не спешил.

На крик из дома вышли пьяные «малолетки». Они снова заволокли Марину в мастерскую-кладовку и стали избивать ее руками и ногами. Она опять упала на сено.

Пашка нашел банку с краской и плеснул из нее на совсем нагую, избитую женщину. Издевательски  сказал:

– Так ты красивее выглядишь.

Скомандовал дружку:

– Покемон, вставь ей черенок от лопаты… Чтоб этой суке мало не показалось!

Покемон вставил и провернул.

Марина неистово закричала от нечеловеческой боли.

Пашка издевательски спросил:

– Что, приятно?

Пошарил взглядом по сторонам. В углу за деревянным стеллажом нашел монтировку.

– Сейчас я тебе еще приятнее сделаю.  

Подошел вплотную к потерявшей сознание от боли Марине и стал избивать ее монтировкой. Она только конвульсивно вздрагивала. Мозг  отключил полную реакцию на боль.

– Покемон, принеси пойло!

Через минуту кореш протянул наполовину выпитую бутылку с самогоном. Пашка хлебанул из горла. Занюхал сигаретой и закурил. Потом наклонился к Марине и влил ей в рот немного самогона. На ее лице только появилась гримаса.

– Паш, хватит. Пойдем! – сказал Покемон.

– Это что, у нас больше нет выпить? – спросил Пашка.   

Покемон утвердительно кивнул.

– Не годится. Бабки у нас есть.  

Достал из заднего кармана джинсов мятые купюры и протянул Покемону.

– На, сбегай! А я пойду в дом. Эта сука тут сама сдохнет.

Марина только один раз на какие-то короткие пару минут пришла в сознание. Мелькнула мысль: «Кричать – бесполезно. Дожить бы до рассвета! Подонки за все ответят!». Попыталась подняться, но спасительная боль снова повергла ее в черное ничто. Мозг отключил сознание.

Пашка и Покемон пили в доме до утра. На рассвете Пашка поплелся в хозпостройку. Шатаясь, подошел к Марине. Нагнулся над ней и рукой толкнул в плечо. Марина была мертва.

В доме растормошил уснувшего на стуле Покемона.

– Уходим! Она крякнула.

– Кто крякнул? – не понял спросонья  не протрезвевший Покемон.

– Кто…кто… Баба крякнула. Нам теперь п… Давай сваливать отсюда пока дед спит. И шустро, чтоб соседи не видели.  

 Выскользнули за калитку и, ежась от утренней прохлады, поплелись по домам. Ждать своей участи.

Похмельное утро       

Степан Егорович проснулся около девяти. В доме никого нет. Постель Марины так и не расстелена. На кухне – бардак после попойки. Прошелся по двору, глянул в садик-огородик. Никого.

Открыл дверь мастерской-кладовки, щелкнул выключателем и похолодел от ужаса. На сене в углу – вся в крови и в зеленой краске – голая мертвая Марина. Брызги крови на стене возле стеллажа.
На полу валяется монтировка.

Степан Егорович прошел в дом. Было чертовски муторно.
От похмелья. От увиденного в хозпостройке. От всего сразу. Вот это «отдохнули»! Его всего била нервная дрожь. Унять бы этот проклятый колот, а потом уж звонить…

На кухне под стулом стояла наполовину недопитая поллитровка. Надо же, такое редко бывает, чтобы что-то оставалось к утру! Дед налил в рюмку, понюхал содержимое. Самогон. Разлепил трясущиеся губы и влил в себя стопку первача. Достал из пачки «Приму». Задымил. Немного посидел и выпил вторую стопку. Зажевал копченой мелкой рыбешкой. Снова закурил. Минут через двадцать полегчало.

В своей комнате снял телефонную трубку и тыкнул пальцем две черные клавиши: 02.

Еще минут через двадцать на улице Почтовой, в частном секторе на восточной окраине города, у железного зеленого забора затормозил милицейский УАЗ.

Осколки

Алексей Калугин на судебный процесс по делу младшего брата и его дружка-подельника не пошел. Видеть отморозков, убивших Марину, даже в стальной клетке, ему не хотелось. Матери сказал просто:

- Я не считаю тебя больше своей матерью. С этим и живи. Глаза мои бы тебя больше не видели. А этому волчьему выкидышу при встрече передай от меня: жить ему ровно столько, сколько сидеть.
За воротами зоны – он уже не жилец.

Павлу Калугину суд отмерил провести девять лет за колючей проволокой. Дмитрию Загайнову – семь.

Алексей стал гораздо реже ездить в командировки. Иногда по вечерам, как в сороковины, зажигает свечу перед портретом любимой. И сквозь тающий сигаретный туман смотрит на красивое лицо Марины. Она только ему дарит свою обворожительную улыбку.

Таисия Петровна вся извелась. По субботам и воскресеньям ходит в разные храмы и ставит свечи за упокой дочери. Часто ездит на кладбище, подолгу сидит и плачет у могилы. Вымаливает у Бога прощение за то, что практически отреклась перед людьми от своей «непутевой» кровиночки. Простит ли? Одному Ему ведомо.

И все они – разбросанные по свету осколки прошлой жизни.

(Все описанные события – подлинные, все имена и фамилии изменены).

 



Нравится

 

Главная
Раздел

 

  

  Rambler's Top100