*
 
 

Геннадий КУРКИН
(г. Рига, Латвия)
 
Геннадий Куркин уже знаком нашим постоянным читателям по его замечательному очерку "Обитель Бога под серым небом", опубликованному в журнале ранее. Напомним, что Геннадий живёт в Риге. Трудится в должности руководителя международных проектов компании Rewards Media и продолжает успешно работать в нескольких жанрах малой прозы.

Трудно определить к какому именно жанру принадлежит публикуемое ниже произведение автора. Мы и не пытались это сделать. Несомненно одно: это настоящий Гимн Жизни! А, в общем, судите сами, читатель.
 

Расписание

(«Я люблю тебя, Жизнь!»)

МОЁ УТРО

Донельзя раннее, доброе.

Иду сквозь парк, руки в карманы. Низкий плотный туман, густой, аж дышать трудно.

Осень, это выдох. Воплощённая неизбежность.

С мостика смотрю в воду. Всегда чего-то ждёшь у воды. Может хвост русалочий мелькнёт. Сундук с золотом на дне городского пруда. Бутылка с запиской в ручье.

Вода неподвижна, тяжела. Не вода – тёмная непроглядность, свинец, холодно смотреть. Оттуда, из воды, поёживаясь, смотрю сам на себя. 

По мне, тому, который в воде, проплывает утка. Тот «я» разволновался, поплыл рябью, и этот «я» потерял его из виду.

Иду дальше, распинывая по сторонам красное и жёлтое прошлое. От бешеного хоровода мыслей и разности их температур во мне родится ветер. Я высвистываю его наружу, мелодией. Посеял ветер – пожнёшь бурю. Оказавшись на воле, ветер порывисто хватает меня за плечи, срывает капюшон, раздражённо швыряет разноцветную горсть в лицо – не фальшивь, брат, не фальшивь!

  

Из тумана вдруг целиком родится огненно рыжая лиса. Не спеша, но и не медля, зверь перебегает дорогу передо мной, в сторону леса. Бежит, наклонив голову и опустив пушистый хвост к земле, чуть сгорбившись. Я точно чувствую: она меня видит и знает, что я её вижу тоже. Я останавливаюсь. Она останавливается. Спокойно поводит носом, принюхиваясь. Не боится меня, привыкла к людям. Красивый зверь, идеально вписывается в осень. Лиса вдруг садится на задние лапы и смотрит на меня любопытными чёрными бусинами глаз. Я тоже на неё смотрю. Она улыбается. И я улыбаюсь. Получается, мы улыбаемся друг другу.

Мы привычны друг другу, городские люди и городские звери. Мы пользуемся ими, исходя из своих человечьих потребностей, которые всегда больше необходимого, они пользуются нами, исходя из своих, вечно приспосабливаясь.

Возможно, эта лиса уже не помнит как шуршит ночной камыш в прибрежной заводи лесного пруда. Как, приложив ухо к свежему насту, выслушать, выследить, и как высоко нужно прыгнуть, чтобы обрушиться всем весом точно на мышь, роющую ходы в снегу. Как долго и терпеливо ждать, неподвижно лёжа в кустах, зазевавшуюся куропатку. Как, в случае удачи, горячо парит в холодном воздухе птичья кровь, рубиновыми каплями скатываясь с безвольно волочащегося по земле пепельно-серого крыла. Как бежать, на разрыв, спасаясь от собак, пронзая лес стремительным рыжим росчерком. Как неповторимо пахнет спасение. Или остро и единожды больно – смерть. 

Невдалеке мелко тявкает собака. Лиса коротко вздрагивает, трясёт головой, и деловитой трусцой бежит к лесу.

Туман становится гуще. Иду. Из тумана впереди, по частям ткутся двое. Женщина и собака. То есть только женщина. Тоненькая ниточка поводка уходит куда-то вниз, в туман. Оттуда беззлобно рычит, обозначаясь, невидимая туманная собака. Женщина вежливо здоровается. Здороваюсь в ответ.

Расходимся величаво, каждый – женщина, невидимая туманная собака и я, пребывая в полной уверенности, что этот белёсый невесомый мир расступается именно перед ним. 

Туман беспрестанно меняется, облекаясь в формы и образы. Вижу, что хочу. Красавец-галеон. Заякорился на озере, при всех парусах, на реях – колониальные флаги, порты полны пушек, трюмы – рабов и специй.

С палуб на берег сходят, тяжко ступая мощными когтистами лапами на несуществующие сходни, огромные туманные львы, и, не касаясь земли, тают, исходя бесплотными клубами. Вместе с ними тают, прикованные к ним крепчайшими невесомыми цепями красавицы-рабыни, в невесомых прозрачных лохмотьях.

Поднимаюсь по тропинке чуть выше. Туман подо мной. Море тумана, прямо под ногами.

Смотрю на часы, потом поверх моря. Уже пора.

Над противоположным берегом, на том конце мира, тонкой янтарной прорехой рвётся сизая хмарь. Солнце встаёт. С того берега тумана, на холме напротив, на самой вершине, стоит неподвижная рыжая точка. Стоит и смотрит на меня.

Прощаясь, лиса обмахнулась рыжим хвостом и исчезла, в зареве рыжего, под цвет, рассвета.

МОЙ ДЕНЬ

Сегодня, мне вновь назначено у Портного. Очередная примерка. Ушить, скроить, подрезать, нарастить...

Портной особый, шьёт по-особому. Нить идёт сверху и сквозь меня.

По замыслу портного, нить не минует ни единую клетку моего тела, она проходит сквозь каждый фибр моей души, каждый кровеносный капилляр, каждый клапан моего вечно пьяного, ничего наверняка не знающего сердца. И из него идёт дальше, во всё на свете. Из этой нити соткано бордовое пламя закатов над холодными норвежскими фьордами. Бесчисленные стаи трепетно-розовых фламинго, с гомоном и оглушительным хлопаньем крыльев поднимающиеся в тёплый воздух над синими предрассветными озерами во влажных долинах Юго-Восточной Азии.

Её поутру сонное, горячее, просыпающееся мне навстречу, тело.

Перерезанная мной пуповина.

Щедрое на бесконечность звёздное горное небо, шея болит, часами жадно вглядываться вверх, расширенными от дерзости зрачками, впитывая свет давно погасших сверхновых.

Млечный Путь, вот он – погладить можно. Провёл рукой вдоль галактики, осторожно, чтобы ничего не повредить.

Мой дом. Мамино девичье фото на стене. Прочитанный Булгаков. Через годы только понятый. Мои друзья, у которых всегда есть для меня одно лишнее плечо, постель и кусок хлеба.

Кривая, солёная, злая ухмылка, в половину разбитой в драке губы... Чужая кровь на моих руках.

О, как я люблю тебя, жизнь! И если меня через мгновение исключат из списка твоих неумелых пользователей, то пусть и это мгновение будет насквозь пропитано тобой. Как я жаден до тебя, жизнь, с какой яростной благодарностью впитываю я твою несовершенную красоту!

За то, как меня любили! До дрожи в красивых ногах, до слёз, до последнего, хриплого стона, до благодарной молитвы. И ненавидели, от души. До наговоров и приворотов, до проклятий, пёстрыми иглами вуду, втыкающихся в мою сгорбленную от груза вины спину.

За то, что я по-прежнему иду, восхищённо задрав голову и не глядя под ноги, сквозь тебя. И я, конечно, падаю, не успевая вовремя свернуть по знакам, оскальзываясь на твоих крутых поворотах, утираю сопли и кровь, встаю и иду дальше. Я живу! Вопреки, когда не получается во имя. Беззастенчиво пользуясь надеждой, когда уже не остаётся других причин.

Так вышивай, по мне живому, свои дивные узоры, Портной, и не минуй меня ни единым. Разукрась меня, от души. Чтобы осматривая моё тело и душу, насквозь продёрнутые Твоей семицветной нитью, она плакала и нежно касаясь меня взглядом, распускала узелки тревоги, недоверия и страха. Чтобы видела, что я живой.

Одна просьба. Хорошо бы, если можно, одну нить на двоих. Чтобы то, что через меня, то и через неё, и обратно. Чтобы нам не пришлось больше вырывать из себя, с мясом, кривые, неудавшиеся стежки надежд прошлой жизни и не учиться любить её заново.

А так, в общем, всё устраивает.

МОЯ НОЧЬ 

Я точно знаю цену ночному времени. Люблю его тугоплавкую, бархатистую неспешность. Маету теснящихся за спиной, наперебой заглядывающих мне через плечо мгновений, стремящихся наступить.

Ромашковый чай в кружке со сколом. Сижу под старинными беккеровскими часами и останавливаю маятник, чтобы не мешало тиканье и бой. Время ведёт себя проще и не так давит, не так торопит и мучает, если его не измерять. Оно помнит, как часто я убивал его, но не держит зла. Само на службе. На коротком поводке у необходимости, вынуждено всё время наступать. Время атакует. Но только, если его измеряешь.

Остановите часы. Дайте отдохнуть, вашему времени. Выключите свет в доме. Оставьте одну только лампу. Сядьте за стол, в уютный круг жёлтого света. Закурите, если курите, и следите, как плотный белый дым исчезает, пересекая границу тьмы. Или пейте чай. Или просто молчите.

Откажитесь от будущего, от прошлого и вы услышите, как из-за углов, дверей комнат и шкафов, из потайных карманов ваших пальто и щелей неплотно притворённых окон начнёт подкрадываться к вам, испуганно и недоверчиво щурясь на лампу, ваше настоящее. Единственный маятник, которого оно не боится, это сердце. Потому что бьётся оно, всегда только в настоящем.

И ночью, всегда особенно точно. Ночью, ему можно и нужно верить. Ночь – время открытий, преступлений, ошибок и любви. День, это всего лишь предлог для наступления новой ночи.

Я родился ночью. И с тех пор всё самое прекрасное, страшное и смешное, всегда происходило со мной, ночью.

Раз:
Самая, пока, страшная в моей жизни, посреди которой я проснулся от резкого телефонного звонка и сняв трубку услышал мужской голос: «Вставай. У меня в ванной её труп. Приезжай, вылавливай!». Обошлось, порезы были неглубокие.

Два:
Это много позже, совсем другая ночь, совсем другая история. Она была непростительно красива, горда. Множество богатых, влиятельных и самоуверенных желали быть с ней. И только что, этой ночью, она сказала мне, что любит меня и переехала ко мне, в ту же ночь. И я сказал, что тоже люблю её. И чтобы не быть голословными, мы решили это проверить и любили друг друга стоя у жаркой, только что натопленной печи. Потом мы шли по оцепеневшему лесу, вжавшись друг в друга, по узкой, призрачной, едва заметной в зимней ночи тропинке, нарочито громко хрустя крупным свежим снегом. Луна вполнеба, сквозь редкую густую просинь облаков. Редкие хлопья огромных снежинок, вырисовывающихся из темноты лишь за мгновенье перед тем, как упасть ей на руку чтобы тут же растаять от счастья. Она доверчиво вжималась в меня, и каждый раз испуганно вздрагивала на резкие прострелы разрываемых морозом деревьев и близоруко вглядываясь в пугающую, промороженную темень расширенными от весёлого страха огромными голубыми глазами. Счастливо улыбалась моему моментально крепчающему, в ответ её страху, объятию. Мы ели мандарины на морозе и кидались в ночь шкурками. Её губы пахли мандариновым соком и новым счастьем, которое, как обычно, навсегда.

Три:
Я стою среди троих таких же как я, полумёртвых от холода и злости, несмотря на выпитые из горла пол-литра, посреди Казахстанской степи, на трассе Караганда-Алматы. По пять сотен километров в обе стороны.  Остервенело пинаю колесо джипа марки «Мерседес» носком больших собачьих унтов. Пока мы отливали, ради смеха втроём, джип сдался на свою хитрую сигнализацию, и заводиться без специального чипа, ради смеха, отказывался. Чип, как выяснилось, остался в Караганде. Нам привезли чип. Через шесть часов.

Четыре:
Моего друга, с тремя пулями в спине и одной в шее, везут в Первую городскую, где он вскоре, ненадолго придя в сознание, умирает.

Пять:
Впервые, меня толкнул в ладонь, мой сын, из большого и красивого живота моей жены и именно этот час, я считаю для себя, часом его рождения.

Ночь – моё время. И ночь любит меня за то, что я люблю её и никогда не предам. И каждую ночь буду снова с ней.
Я люблю её. В том числе и за то, что она всегда заканчивается новым утром.


 

Публикация: Август 2011

 

 Нравится

 

 

 

 


При перепечатке авторских материалов активная ссылка на "Южный регион" ОБЯЗАТЕЛЬНА!
Печатным изданиям для этого необходимо получить письменное разрешение редакции
(кроме изданий-партнёров)!


Rambler's Top100

Разместить рекламу